Документ ветслужб Казахстана пролил свет на изъятие коров в Новосибирске

Власти заявили наконец о завершении изъятия скота в Новосибирской области и отсутствии новых случаев заболевания. Фермеры в ответ подали в арбитражный суд на действия ветеринаров.

Но, что именно происходило там, до сих пор до конца не ясно: официально речь идёт о вспышке пастереллёза.

Однако причины столь жёстких мер — массового уничтожения поголовья — продолжают вызывать вопросы как у жителей, так и у экспертов.

Между тем в распоряжении «МК» оказался внутренний документ ветеринарных служб Казахстана, который может косвенно прояснить происходящее: на фоне «сложной эпизоотической ситуации в Российской Федерации» республика еще в феврале ввела жёсткие ограничения на ввоз продукции — от мяса и молока до кормов и растений.

тестовый баннер под заглавное изображение

История с массовым и крайне жёстким забоем скота в Новосибирской области в какой-то момент перестала быть историей только про скот. Она начала ощущаться иначе — как что-то, что не должно происходить в нормальной жизни.

Когда к тебе приходят, принимают решения за тебя, ничего не объясняя и не оставляя пространства для выбора. Когда ты просто стоишь и смотришь, как на глазах исчезает то, чем ты жил, а ты ничего не можешь с этим сделать.

Чувство беспомощности расползается: что происходит, почему, что будет дальше?

И равнодушным в такой ситуации остаться невозможно никому, даже тем, кто никак не связан с животноводством, потому что это уже не только про животных. Это про то, как обращаются с людьми.

Ответов по-прежнему нет.

И чем жёстче становятся меры, тем оглушительнее молчание.

И пока внутри региона сохраняется неопределённость, граничащая с взаимной ненавистью, соседние государства уже реагируют на происходящее как на серьёзную угрозу.

Диагноза нет — запрет есть

В распоряжении «Московского комсомольца» оказался внутренний документ Комитета ветеринарного контроля и надзора Министерства сельского хозяйства Республики Казахстан — изменения к письму № 17-02-10/497, направленные в территориальные инспекции по всей стране.

Из него следует, что ещё с 24 февраля 2026 года введены временные ограничения на ввоз и транзит продукции из России в связи со «сложной эпизоотической ситуацией на территории Российской Федерации».

Не только мяса и молока — но и кормов, оборудования, и даже продукции растениеводства.

В документе нет диагноза.

Нет названия болезни.

Есть только формулировка (перевод)

«… в целях обеспечения стабильной эпизоотической обстановки и недопущения особо опасных заболеваний… с 24 февраля 2026 года введены временные ограничения на ввоз и транзит…»

Масштаб запрета:

«…живых сельскохозяйственных животных, полученные от них генетические материалы, мясо и мясная продукция, молоко и молочная продукция…»

«…сырья и изделий, не прошедших термическую обработку… оборудования для содержания, убоя и переработки…»

При этом в самом документе Казахстана Новосибирская область вообще не упоминается. Но ключевая формулировка звучит гораздо шире: «сложная эпизоотическая ситуация на территории Российской Федерации».

И это, возможно, самая тревожная деталь. Потому что речь уже не о конкретной точке на карте — а о восприятии риска в целом. Когда реагируют не на один регион, а на страну. И действуют так, словно проблема может выйти далеко за пределы обозначенных территорий.

Что это может означать на практике, «МК» попросил прокомментировать известного в Казахстане эксперта-практика в области животноводства Арсена Исламова.

— Скажите, в документе нет речи о Новосибирской области и он датирован 24 февраля 2026-м годом — это означает, что ситуация начала развиваться раньше?

— Да. Если что-то не попало в инфополе – не значит, что этого нет. Я видел видео, датированные и концом января, и началом февраля. Предположительно, из Алтайского края. Там тоже производился забой скота.  

— У вас есть какие-то версии относительно заболевания животных?

— Могу сказать одно, ни пастереллёз, ни бешенство не предполагают тех мер, которые принимаются в данный момент в Новосибирской области, — продолжает Исламов. — Это могла бы быть сибирская язва, чисто теоретически, но тогда мы бы уже видели случаи заражения среди людей и явные клинические признаки у животных. К тому же она не передаётся на такие расстояния. А версия про «изменившийся пастереллёз» не выдерживает критики: это заболевание не распространяется по воздуху и в большинстве случаев лечится.

По словам эксперта, если смотреть на комплекс мер — тотальный забой, карантин, ограничения, — это больше всего похоже на сценарии, которые применяются при особо опасных инфекциях, в первую очередь при ящуре. Это не утверждение диагноза, но логика действий указывает именно на такие протоколы.

— Основная цель таких мер — защитить экспорт сельхозпродукции, — объясняет Исламов. — Потому что при вспышке ящура накладываются ограничения не только на животноводческую продукцию, но и на растениеводство.

Буферная зона

Ящур — одно из самых заразных заболеваний среди сельскохозяйственных животных. Он поражает прежде всего крупный рогатый скот, свиней, овец и других парнокопытных. Болезнь вызывает вирус, который распространяется крайне быстро — не только при прямом контакте между животными, но и через воздух, одежду людей, транспорт, корма и даже поверхности.

Вспышка может за считанные дни охватить целый регион, а остановить её можно только самыми жёсткими мерами.

Россия формально имеет статус страны, свободной от ящура с вакцинацией. Это означает, что вирус не циркулирует постоянно, хотя некоторые регионы являются эндемичными по ящуру. Действует принцип зональности — внутри одной страны могут быть как зоны, свободные от ящура, так и зоны, свободные от ящура с вакцинацией. «Исторически все приграничные регионы к Казахстану были так называемыми «буферными зонами», где проводилась вакцинация. Очень важно понимать, что всегда существовал и существует запрет на перемещения скота из «буферных зон» в чистые», — объясняет специалист.

«До сих пор актуален принцип: заболевание может появиться в любой момент — и система должна быть готова к мгновенной реакции», — добавляет Исламов.

Последние подтверждённые вспышки в России фиксировались в 2017 году.

Тогда очаги выявляли, изолировали, и тоже уничтожали поголовье. Но при этом — называли вещи своими именами. Никто не делал вид, что «непонятно, что происходит». Хозяевам объясняли, ради чего предпринимаются такие жесткие меры.

Сегодня — всё иначе. Меры — очень похожие. Но в ответ –  тишина. И именно это странно.

Объяснение может быть одно, – например, что за последние годы мир изменился и цена ошибки стала слишком высокой. И любая вспышка — это уже не только ветеринария. Это экспорт, рынки, ограничения, политика. Это последствия, которые могут оказаться масштабнее самой болезни.

Однако молчанием мы фактически заставляем мир реагировать ещё жёстче.

Казахстан, который традиционно закупал у России мясо и молоко, вводит строгие ограничения. И не только на них. И, возможно, не только Казахстан.

Потому что в таких ситуациях опасаются не только самой болезни — опасаются неизвестности.

Цена молчания

Возникает ещё одна тревожная мысль: а если дело не только в диагнозе — а как раз в неопределённости?

Если сами службы до конца не уверены в природе угрозы и поэтому действуют по самому худшему сценарию?

И все чаще люди задают другой вопрос: почему при всей неоднозначности мер складывается ощущение, что удар в первую очередь пришёлся по частным хозяйствам. И хотя, по информации Минсельхоза, 86% изъятого поголовья как раз пришлось на сельхозорганизации и крупные предприятия,  на местах картина воспринимается иначе. Например, один из крупнейших агрокомплексов региона официально заявил, что не находится в зоне карантина и продолжает работать в штатном режиме. При этом рядом, в соседних сёлах, у людей массово уничтожали скот.

Это расхождение — между цифрами и ощущением — только усиливает общее недоверие.

Арсен Исламов говорит об этом осторожно:

— По поводу крупных хозяйств есть информация, что они тоже могут попадать под утилизацию, но при этом, по рынку ходят разговоры, что у крупных игроков есть страхование, и в случае потерь они могут рассчитывать на большие компенсации. Но так как я сам нахожусь в Казахстане, то не могу точно оценить ситуацию на месте.

В любом случае картина складывается неоднозначная.

Где та точка, после которой молчание начинает стоить дороже, чем правда?

Ответа нет.

Но ясно уже сейчас:

это больше не история про ветеринарию.

Это история про доверие, которого все меньше.

Источник: www.mk.ru