Космополитизм не прошёл: об историческом поражении Ленина

День рождения Ленина, хоть и давно нет созданного им Советского государства, по-прежнему остаётся информационным поводом. Поводом приблизиться к пониманию феномена этой личности – одной из самых значимых в отечественной истории, да и в мировой тоже. Гость «АН» – доктор исторических наук Фёдор ГАЙДА, профессор истфака МГУ.

В начале пути

– Как сказал классик, все мы родом из детства. Позволю себе дополнить его: мы родом из детства и отрочества. Применительно к этому периоду жизни Ленина обычно выделяют два момента. Во-первых, его завидную сообразительность (Володя Ульянов окончил с отличием гимназию, притом что дореволюционная гимназия превосходила многие современные вузы). А во-вторых, то потрясение, которое он испытал в связи с казнью старшего брата-революционера, взятого с поличным за подготовку покушения на Александра III.

– Несомненно, казнь Саши, старшего брата, повлияла на Володю Ульянова сильнейшим образом. Но насколько принципиальную роль она сыграла именно в политизации Володи – мы не знаем. Возможно, это произошло бы с ним в любом случае. Для студента конца 80-х – начала 90-х годов XIX века политизация оппозиционного толка была типичным явлением.

Интересно, что отец братьев Ульяновых – это образцовый государственный деятель, инспектор училищ. Сын крепостного крестьянина, фактически дослужившийся до чина статского генерала (по табели о рангах, он занял должность, равную генеральской). Головокружительная карьера! В советское время широко освещалось, что он был инспектором училищ, но о его статусе говорилось мало. Российскую империю в СССР критиковали за отсутствие социальных лифтов, хотя семья Ульяновых как раз является примером обратного: отец Владимира и Александра, будучи сыном крепостного, получил потомственное дворянство!

Картина Российской империи последних десятилетий очень неоднозначная, противоречивая. Социальные лифты существовали – и действовали всё лучше и лучше. Происходила социальная демократизация, постепенный демонтаж сословного строя. А противоречивость заключается вот в чём. С одной стороны, мы видим головокружительную карьеру Ульянова-отца. С другой – видим его сыновей, которые, будучи потомственными дворянами, идут в революцию.

– Почему же они – при таком-то отце, с его показательной биографией – пошли в революцию?

– Будучи образцовым служакой, верным царю, он полностью, с головой, ушёл в государственную службу – и дети в значительной степени оказались вне его влияния. Авторитетом в семье отец, конечно, обладал, но в то же время ему было совсем не до семьи. Поэтому главным примером для сыновей оказался не он, а студенческое и вообще интеллигентское окружение.

Как раз в это самое время интеллигенция становится силой, которая подчёркнуто оппозиционна. В предыдущем поколении, поколении 60-70-х годов, мы видим большее многообразие: там тоже было много либералов, много социалистов, но было и много людей, настроенных на взаимодействие с властью. А интеллигенция поколения братьев Ульяновых, особенно младшего, – другая: противостояние самодержавию оказывается для неё чуть ли не главным в жизни.

Произошло трагическое разделение образованной России. Получилось так, что существуют как будто бы две разные страны: с одной стороны – чиновничество, которое становится всё более профессиональным и является значимой силой в плане развития государства и общества, а с другой стороны – нарастающее количество образованных людей, которые в условиях всё более развивающейся страны ставят перед собой задачи всё более и более радикальные. Срабатывает какой-то реактивный эффект: чем быстрее развивается страна, тем скорее растут аппетиты и ожидания. Формируется всё более обострённое чувство социальной несправедливости, критическое отношение к капитализму.

Мировая революция не удалась

– В ходе Первой мировой Ленин заявил: «Революционный класс в реакционной войне не может не желать поражения своему правительству. Это аксиома… А революционные действия во время войны против своего правительства, несомненно, неоспоримо, означают не только желание поражения ему, но на деле и содействие такому поражению». Знал ли он, получая деньги от немецких социал-демократов, что эти деньги выделил – специально для нужд российской революции – немецкий генштаб?

– Знал. И даже если бы это финансирование исходило от самих немецких социал-демократов, всё кристально ясно: они в отличие от большевиков занимали патриотическую позицию применительно к Первой мировой войне – и поддержали финансово Ленина именно для того, чтобы пораженческая революция ослабила Россию.

– Так и получилось.

– Да, и в то же время некорректно считать Ленина немецким агентом. Он был не агентом, а самостоятельным игроком со своими целями. Немцы и большевики использовали друг друга.

– Сторонники Ленина оправдывают его сотрудничество с внешними врагами России так: Советское государство в итоге оказалось могучим игроком на международной арене – значит, допустимо брать деньги у врагов России и устраивать революцию во время войны.

– Вообще-то после Гражданской войны разорённая Россия не имела никаких шансов против иностранных завоевателей. Это колоссальная историческая удача, что Антанта в тот момент сочла для себя непосильным охватить наши просторы и не стала всерьёз воевать с русскими. А главное, оправдывать действия Ленина патриотическими соображениями невозможно по элементарной причине: у него не имелось патриотических соображений, он мыслил не национальными категориями, а классово-космополитическими. Совершая революцию в России, он совершал – пытался совершить – мировую революцию, считая вслед за Марксом, что победа коммунистических сил в одной стране повлечёт победу таковых сил и в других странах. Ленину не нужна была Россия, он создавал Всемирную Советскую Республику.

Но мировая революция не случилась. С точки зрения первоначальных задач большевизма это полный провал. Пришлось кардинально менять стратегию – вводить военный коммунизм. Он позволил Ленину выиграть Гражданскую войну, но, повторюсь, полностью разорил страну. Пришлось снова менять стратегию – вводить НЭП. Словом, нужно было во что бы то ни стало удерживаться у власти, чтобы когда-нибудь совершить-таки мировую революцию.

Но сложилось иначе. Если бы Ленину показали Советский Союз 1930-х, 1940-х, 1950-х и далее, он испытал бы сильнейшее потрясение. Крайне неприятное. Это совсем не тот СССР, который он задумывал.

Крик отчаяния 

– А именно?

– Очень показательны обстоятельства 1922 года. Когда встал вопрос, на каких принципах создаётся на просторах бывшей Российской империи новое единое государство, Сталин предлагал так называемый план автономизации – чтобы все советские республики вошли в состав Советской России на правах автономий. А Ленин настаивал и, как мы знаем, настоял, чтобы новое государство не было Российским государством, чтобы Россия была в нём одной из многих республик, и чтобы название этого государства звучало космополитически – не имело привязок к чему-либо территориальному и национальному.

Проиграв Ленину в этом вопросе, Сталин тем не менее уже в 1922 году начинает проводить, будучи генсеком, мощную кадровую реформу по созданию номенклатурной вертикали, которая ставила под личный контроль Сталина в республиках не только госструктуры и общественные структуры, но и национальные компартии. Из-за этого у него возникают конфликты – с грузинскими коммунистами, с украинскими коммунистами. И возникает конфликт между Лениным и Сталиным – я полагаю, этими новшествами Сталин и загнал «вождя мирового пролетариата» в гроб. Ленин начинает судорожно сближаться с Троцким – приверженцем самого крайнего космополитизма – против Сталина. В Троцком он увидел противовес «великорусским шовинистам» (к таковым Ленин относил не только русских, считая, что «обрусевшие инородцы всегда пересаливают по части истинно русского настроения»).

30 декабря 1922 года Сталин в Большом театре зачитывает на Первом съезде советов СССР Декларацию об образовании Советского Союза. Документ этот написан в ленинском духе, не содержит упоминаний России и провозглашает «объединение трудящихся всех стран в Мировую Социалистическую Советскую Республику», но Сталин произносит также и собственную речь. Критикуя дореволюционную Россию, он в то же время говорит о «торжестве новой России», о том, что красный флаг превратился «из знамени партийного в знамя государственное» и что «новая Россия» собрала «народы советских республик для того, чтобы объединить их в одно государство». Это, можно сказать, державная речь. И в тот же самый день тяжелобольной Ленин пишет знаменитое письмо…

– То, которое называют «завещанием Ленина»?

– Да, одно из тех, которые называют «завещанием Ленина», – «К вопросу о национальностях или об «автономизации». Это письмо – жест отчаяния: Ленин в ужасе от того, как выстраивается новое государство.

А выстраивается оно, на языке Ленина, так: «Говорят, что требовалось единство аппарата. Но откуда исходили эти уверения? Не от того ли самого российского аппарата, который, как я указал уже в одном из предыдущих номеров своего дневника, заимствован нами от царизма и только чуть-чуть подмазан советским миром». Ленин в присущем ему духе говорит о якобы имеющейся необходимости «защитить российских инородцев от нашествия того истинно русского человека, великоросса-шовиниста, в сущности, подлеца и насильника, каким является типичный русский бюрократ», и добавляет в том же тоне, тем же языком: «Ничтожный процент советских и советизированных рабочих будет тонуть в этом море шовинистической великорусской швали, как муха в молоке».

В сухом остатке

– Да уж, если бы Ленин знал, что в 1930‑е о русском народе с высоких советских трибун заговорят как о первом среди равных…

– Чем дальше, тем больше Советский Союз отказывается от ленинских принципов. Это стало тем более необходимо, когда в Европе возник нацизм, столкновение с которым было неизбежно и требовало идеологической опоры на русскую дореволюционную историю. В результате фигура Ленина оставалась лишь знаменем, этикеткой. Даже, я бы сказал, ширмой.

– А что, как говорится, в сухом остатке?

– Будучи историком, я стараюсь уходить от мифологизации, будь то демонизация или, наоборот, обожествление. Можно сколько угодно говорить о «злом гении» или о «добром гении», но это не особенно приближает нас к пониманию исторических событий и личностей.

Ленин при всём своём идеологическом догматизме был блестящим политическим тактиком и где-то даже стратегом. На своём пути он заходил в тупики – и умел из них выходить. Умел, не отказываясь от своей идеологии, переформулировать свою программу. Сочетал догматизм с политической гибкостью.

Его проблема заключалась в том же, в чём заключается проблема большинства революционеров, хотя и в разной степени: я говорю о нехватке политической ответственности. И уж тем более характерно это для приверженцев красивых утопий вроде коммунизма.

Источник: argumenti.ru