Каково быть русским учёным при мировой турбулентности?

Арест нашего археолога Александра Бутягина польскими властями за раскопки в российском Крыму – это подлость, политическая и гуманитарная. О том, как беспрецедентно страдает международное научное сотрудничество в условиях геополитического противостояния, рассказывает учёный и популяризатор науки Александр ХРАМОВ, старший научный сотрудник Палеонтологического института РАН, кандидат биологических наук.

— Как складывается научное сотрудничество между государствами при, условно говоря, нормальных отношениях? Каков баланс между необходимостью сотрудничать и необходимостью конкурировать?

— Надо разделять академическую науку и прикладную. В первом случае международное сотрудничество практикуется, во втором – оно сведено к минимуму, потому что речь идет о технологических разработках, которыми никто делиться не хочет. Конечно, иногда одно перетекает в другое: открытия, имеющие чисто научный интерес, внезапно приобретают практическое значение. Так было с ядерной физикой: Мария Кюри из чистой любознательности стала изучать явления радиоактивности, а закончилось все созданием атомной бомбы. Кстати, как советская разведка догадалась, что американские физики занимаются ее разработкой? Потому что они вдруг перестали публиковать новые статьи на тему ядерного распада. То есть свободный обмен научным знанием заканчивается ровно в тот момент, когда оно переходит в практическую плоскость.

— Будет ли верным сказать, что научное сотрудничество между Россией и Западом вернулось на уровень времён холодной войны?

— В каких-то отношениях все обстоит даже хуже, чем в глухие советские времена. В СССР проводились крупные международные научные конференции даже в разгар геополитического противостояния. В 1968-м советские танки въехали в Прагу, но в том же году в Москве прошел Международный энтомологический конгресс. В 1983-м советский истребитель сбил корейский «Боинг», а Рейган назвал СССР «империей зла», но в 1984-м в Москве состоялся Международный геологический конгресс. И на оба этих конгресса съехались сотни ученых из западных стран, включая США, то есть сложная международная обстановка им не помешала.

Сейчас устраивать в России научные события такого уровня стало просто немыслимо. В 2028 году Международный геологический конгресс опять должен был пройти в Москве, но его перенесли в другую страну. И это произошло не только потому, что самолеты к нам из Европы больше не летают. Изменилось само отношение: наука стала более политизированной.  В прошлом году от наших ученых, собиравшихся принять участие в Международном геологическом конгрессе в Сеуле, потребовали вообще не упоминать, что они работают в российских научных учреждениях, – так сказать, выступить под нейтральным флагом, как наши спортсмены-олимпийцы.

С другой стороны, благодаря современным средствам коммуникации поддерживать контакты с зарубежными коллегами гораздо проще, чем в советские времена: чтобы начать сотрудничать, иногда достаточно просто отправить е-мейл. Личные контакты во многом и спасают ситуацию, позволяя обходить препоны, которые создают для научного сотрудничества политики и бюрократы.

— А «выступать под нейтральным флагом», на ваш взгляд, – непатриотично?

— Здесь дело даже не в патриотизме, а в обычной человеческой порядочности. Если ты провел исследование на базе какого-то института или университета, пользовался его оборудованием, получал там зарплату, а потом докладываешь свои результаты как независимый исследователь не пойми откуда – это выглядит по меньшей странно.

— Многого ли лишилась российская наука в лице заукраинской эмиграции?

— Я знаю довольно много талантливых ученых, которые уехали из России после начала СВО. Например, профессор с биофака МГУ, у которого я учился в свое время, ботаник мирового уровня, перебазировался в Тель-Авив, работает сейчас в тамошнем университете. Но в его случае дело не в заукраинстве: насколько мне известно, в сентябре 2022 года, когда была мобилизация, ему пришла повестка из военкомата. А он член-корреспондент РАН, на минуточку. Вот такая неразбериха тогда была. И он решил уехать от греха подальше – я его понимаю. Но он всё-таки работает по специальности, а другие уехали просто в никуда. Например, был такой профессор Александр Марков, заведовал кафедрой теории эволюции на биофаке МГУ, тоже замечательный специалист, известный популяризатор науки. А сейчас он сидит в Хайфе без работы, без ничего, читает какие-то лекции для местных тетушек в книжном магазине. Но зато стал большим патриотом Израиля, и действия израильской армии в Секторе Газа, в отличие от СВО, его нисколечко не смущают.

— Какие препоны для международного сотрудничества ставят государства? Если говорить именно о нашем государстве, то какие из этих препон вы считаете целесообразными и какие – излишними?

— Минобрнауки периодически начинает требовать от РАН отчетов о международных контактах ученых, и это сразу вызывает опасения, что государство хочет их зарегулировать. Не придется ли мне в следующий раз, чтобы взять в соавторы француза или японца, получать на это разрешение у какого-нибудь чиновника? А он, этот чиновник, что-нибудь вообще понимает в научной работе?

В МГУ приказом ректора недавно уже ввели странную систему: все сотрудники, прежде чем опубликовать статью или послать доклад на конференцию, должны согласовать это со специальной комиссией на предмет отсутствия гостайны. Я мог бы понять такие меры, если бы речь шла конкретно об ученых, связанных с оборонными технологиями, но зачем требовать прохождения подобной комиссии от историков или психологов? Это создает только лишние неудобства.

Была еще рекомендация от Минобрнауки не публиковаться в научных журналах отрытого доступа, выпускаемых издательством Elsevier. Открытый доступ – это когда статья доступна для скачивания всем желающим, а не только тем, у кого есть электронная подписка на журнал. За то, чтобы опубликоваться в таком журнале журнале, автор статьи должен заплатить, причем немаленькую сумму – от нескольких сотен до нескольких тысяч долларов. Обычно такие платежи делают с грантов. Так вот, издательство Elsevier объявило, что все деньги, поступающие от российских ученых в счет оплаты открытого доступа, будут перечисляться на поддержку Украину. Это политизированное решение, ставящее российских ученых в крайне неприятную ситуацию, – получается, они невольно поддерживают ВСУ, да еще за счет грантовых денег из российского бюджета. С точки зрения российского законодательства это вообще уголовное преступление. Так что в данном случае рекомендация Минобрнауки выглядит вполне оправданной. Правда, и без всяких рекомендаций российские ученые сейчас почти не публикуются в западных журналах открытого доступа: из России все равно невозможно осуществить платеж (единственное, остается вариант, когда за совместную публикацию платят зарубежные коллеги).    

— Чем в первую очередь вызван ущерб международному научному сотрудничеству – позицией правительств или же позицией самих учёных? Известны ли вам проявления русофобии со стороны рядовых западных коллег?

— Иностранное давление на россиян ощущается прежде всего на уровне официальных структур, а на низовом уровне часто удается поддерживать научные контакты. Могу поделиться личным опытом. Когда началась СВО, я находился в Польше с исследовательским проектом, который оплачивало Польское агентство по академическому обмену. Но уже в апреле, спустя полтора месяца после начала боевых действий, я, как и другие ученые с российским гражданством, получил от него уведомление о расторжении контракта. Тем не менее я не почувствовал, что сотрудники Силезского университета в Катовицах, где проходила моя стажировка, изменили свое отношение ко мне. Не было такого, чтобы они перестали со мной здороваться или пускать меня к микроскопу. Все всё понимали и мне сочувствовали. Так что я спокойно доделал все свои дела и уехал из Польши только в июле.

— Два года назад журнал Nature разместил письмо украинских ученых, которые требовали от научных журналов не печатать статьи российских авторов. Удалось ли украинцам добиться этого?

— Нет, не удалось. Крупнейшие издательские дома типа Springer на это не пошли. Журналы, которые официально ввели дискриминационные меры против российских ученых, можно пересчитать по пальцам одной руки.

Кстати, в похожей ситуации оказались израильские ученые: иногда их статьи тоже не принимают в журналы, но это опять же единичные случаи. Европейская ассоциация социальных антропологов вообще исключила из своих рядов всех израильтян. Так что мы с израильскими учеными в одной лодке. Более того, негодование прогрессивной западной общественности во многом переключилось на них. В западных университетах постоянно проходят демонстрации с палестинскими флагами, а вот Украина уже давно ушла на второй план. В конце концов, в украинском конфликте с обеих сторон гибнут белые христиане, а их судьба вокеистов не так уж и волнует: арабы-мусульмане им куда ближе.   

Возвращаясь к вашему вопросу. Большая часть журналов по-прежнему без проблем принимает статьи российских ученых. Но иногда с связи с этим все-таки возникают недоразумения. Один мой коллега-палеоэнтомолог, например, недавно подал статью в журнал Systematic Entomology. Когда редактор увидел российскую аффилиацию, то сразу стал выяснять, не работает ли он каким-то образом на правительство, но вроде бы коллеге удалось объяснить, что он трудится в академическом институте, а не где-нибудь в Министерстве обороны.

Лично я с таким ни разу не сталкивался. Так получилось, что в последние года два у меня выходили статьи в основном в британских журналах: один издается Королевским обществом, другой – Британским обществом истории науки, третий выходит при Кембриджском университете. И ничего. Ни разу вопрос о моей российской аффилиации не вставал. Хотя всё равно каждый раз чувствуешь внутреннее напряжение по этому поводу.    

— Прокомментируйте, пожалуйста, арест российского археолога Александра Бутягина польскими властями.

— Всем очевидно, что Бутягин – это не черный копатель. Он профессиональный археолог с международной репутацией. Бутягин много лет работал в Крыму, когда тот еще входил в состав Украины. Неужели он должен был прервать свою работу только потому, что юридическая принадлежность Крыма изменилась? Украина не признаёт Крым российским, а вот, например, Никарагуа его таковым признаёт. Может быть, завтра и США признают. Хорошо, с точки зрения международного права Крым пока спорная территория, но разве это повод прекратить там всякую научную деятельность? Ведь спорных территорий в мире довольно много: это и западный берег реки Иордан, и Восточный Иерусалим, и Северный Кипр, и Косово. Я не слышал, чтобы ученых, которые занимались там раскопками, кто-то задерживал. Так что случай Бутягина – это абсолютно политизированная история. Зеленский захотел пополнить свой обменный фонд статусным заложником, чтобы потом выменять его на очередных «азовцев»*.    

— Какой должна бы быть, с вашей точки зрения, реакция российского научного сообщества на этот арест?

— Если не считать действий по линии МИД, то должно подключиться прежде всего российское археологическое сообщество. Надо составить открытое письмо в защиту Бутягина на английском языке, собрать под ним подписи зарубежных экспертов в области археологии, ведь Бутягин работал не только в Крыму: он 15 лет возглавлял раскопки античной виллы близ Неаполя и широко известен в международных профессиональных кругах. Нужно организовать широкую публичную кампанию в его поддержку.   

— А как отреагировали на арест учёные Запада?

— Я видел обращение с требованием освободить Бутягина, направленное Комитетом неравнодушных ученых (Committee of Concerned Scientists). Эта небольшая общественная организация, которая занимается защитой прав ученых по всему миру. Ее возглавляют американский физик Джоэл Лебовиц и его коллега Евгений Чудновский, уроженец Харькова, который сейчас работает в США. Кстати, в 2022 году этот комитет осудил действия России на Украине, но сейчас он все равно вступился за Бутягина, потому что его арест – вопиющая несправедливость, и это очевидно даже тем, кто не согласен с российской политикой.

— Александр, позвольте личный вопрос: посещали ли вы российский Крым и, если да, будете ли теперь ездить в страны с недружественными России режимами?

— В Крыму я был один раз в 2021 году как турист, но никакой научной работы там никогда не вел. Однако многие мои коллеги из Палеонтологического института занимаются раскопками в пещере Таврида, где найдены залежи костей плейстоценовых позвоночных. Гиены, большерогие олени, слоны, даже страусы – чего там только нет! Эту пещеру обнаружили в 2018 году. Можно сказать, это произошло благодаря присоединению Крыма к России. При Украине в Крыму инфраструктуру не развивали, а Россия там принялась активно строить дороги – и при прокладке новой автотрассы случайно открылся вход в пещеру с древними животными. Спрашивается: чтобы начать с ними работать, надо было ждать разрешения от киевских властей, что ли? Это же абсурд! Тем не менее после случая с Бутягиным я бы на месте палеонтологов, которые раскапывали пещеру Таврида, еще 10 раз подумал бы, посещать ли им ЕС. Но для себя никакой опасности я в этом не вижу. Правда, учитывая сложности с получением визы, не думаю, что в ближайшее время там окажусь. Благо сейчас проводится много научных мероприятий в и других странах: в прошлом году я был на международной конференции по ископаемых насекомых в Китае, следующая такая конференция пройдет в Марокко. Я туда тоже собираюсь, тем более для поездок в Марокко россиянам виза вообще не нужна.

*Организация внесена в российский реестр экстремистов и террористов.

Источник: argumenti.ru