Игорь Гомольский: Ментальность жителей Донбасса на войне стала ещё более выраженной
Жителей Донбасса даже до исторических перемен отличал особый ментальный флёр с искрами шахтёрского и промышленного закала. Что уж говорить о нынешних временах затяжной войны, возвращения в родную гавань России. Тем почётнее роль активных летописцев новейшей истории русского Донбасса. С одним из самых известных хроникёров родного Донецка, специальным корреспондентом издания «Украина.ру», автором канала Dirty Harry Игорем Гомольским нам повезло познакомить читателей «Аргументов недели».
— Добрый день, Игорь! Рады приветствовать известного военного журналиста и публициста из Донецка! Расскажите читателям о себе, пожалуйста.
— Здравствуйте! Что рассказать о себе… Я профессиональный журналист, дончанин, всю войну провёл в Донецке, в Петровском районе, который является одним из двух самых пострадавших. В 2014 году, разочаровавшись в профессии, просто ушёл из журналистики в смежные специальности. Немножко занимался PR-ом, немножко занимался инфовойной, всем понемножку.
В 2022 году, на волне, так сказать, возникшего сызнова журналистского азарта, которого я давно не ощущал, выписал себе блогерскую аккредитацию, взял у товарищей бронежилет и поехал смотреть, что происходит, освещать события. Так потихонечку снова и втянулся в профессию.
— Вы коренной дончанин и журналист по призванию. Как складывалась Ваша журналистская стезя? С чего начинали и как «дошли до жизни такой»?
— В описании своего житья-бытья я уже ответил по поводу профессии. Мы же все журналисты, кто пришёл в профессию где-то уже в 2010-2011 годах, воспитаны на странной истории со «стандартами ВВС», с тем, что журналист — это профессия гуманистическая: не навреди и так далее. Когда я видел, как мои вчерашние коллеги занимались буквально расчеловечиванием, призывами к насилию, убийствам — это те коллеги, что перебрались в Киев или уже жили в Киеве — я страшно разочаровался в профессии и не хотел иметь с ней ничего общего. Поэтому, собственно, в 2014 году я перестал этим делом заниматься.
Вернулся в журналистику в 2022 году, до этого я занимался блогерством, что было такой общественной нагрузкой, что ли. Мне казалось важным освещать то, что я вижу вокруг себя, то, что я живу в республике, в Донецке. Существовала информационная блокада, СМИ ДНР её пробить практически не могли. А мне, человеку, который не задействован в СМИ, люди могли верить, и я старался не кривить душой и рассказывать то, что я вижу. Соответственно в 2022 году я поехал в Мариуполь. Потом были Соледар, Артёмовск, Авдеевка и дальше-дальше-дальше. До сих пор занимаюсь так называемой военной журналистикой.
— А что отличает военкора и даже просто журналиста из Донецка? Вы видите разницу в подходах освещения событий с коллегами из других регионов?
— В целом отличает глубина понимания ситуации. Донецкие журналисты годами освещали «минские соглашения», всю эту специфику «перемирий», нарушения «перемирий», лучше знают противника, его военную компоненту, его гражданскую компоненту политическую, в том числе, и медийную компоненту. За счет того, что разбираются глубже в предмете, могут лучше объяснить суть происходящего сегодня.
Например, большинство моих коллег из большой России не знают, что такое украинская тактика обезлюживания, «жабьи прыжки», что такое ползучее наступление, как работает принцип интересов «украинской нации» и так далее. А это очень важно и с точки зрения того, почему Украина действует так, как действует, и с точки зрения перспектив заморозок конфликта, например. То есть, все эти моменты, чем лучше вы знаете противника, тем эффективнее можете против него действовать.
В своё время люди большой России вообще до конца не понимали, почему Украина плохая, я имею в виду государство «Украина», украинский режим, почему он злой, плохой, нехороший. И тогда донецкие журналисты объясняли людям, и к нам тянулись. Но к моему личному сожалению, узнав, что украинцы плохие, россияне в большинстве своём сказали: «А, ну хорошо, будем воевать». Но важно же знать не только, что они плохие по факту, а почему они такие, как они такими стали. В том числе и для того, чтоб не стать такими же как они. И опять же эффективнее с ними бороться, чего от них ожидать, какие могут быть медийные ловушки, ЦИПСО-шные ловушки — там масса всего интересного. В этом плане донецкие журналисты разбираются, конечно, лучше.
Что касается военкоров, они лучше разбираются в том, что происходит «на земле». Здесь тоже работает глубина погружения: понимание солдата, понимание офицера — как они думают, почему именно так действуют. Всё это позволяет разговаривать на одном языке с людьми и, соответственно, выдавать на-гора читателю или зрителю информацию. Некоторым образом, донецкие журналисты в меньшей степени, военкоры в большей являются такими фильтрами, пропускают только полезную, важную, нужную информацию, задерживая в себе болезненные моменты войны: не нужно, условно говоря, обычному человеку смотреть на поле боя с растерзанными телами и прочим, но в то же время получить информацию с того или иного участка фронта. В этом смысле непонятно, зачем люди, психику которых берегут от каких-то тяжёлых вещей, зачем они смотрят какие-то видео с поражениями дронами, с кровью, с расчленёнкой. Зачем портить психику, если можно этого не делать. Для меня это — загадка.
— Исторические события Донбасса где Вас застали? Восстание, Референдум и война в конечном итоге затронули Вас прямым участием?
— Я работал корреспондентом регионального печатного издания, когда все началось. Где-то в середине, когда стало понятно, что работать в привычном режиме невозможно, редакционный коллектив просто разъехался по домам. Кто-то остался в Донецке, кто-то уехал в Россию, кто-то уехал на территорию Украины, я остался здесь, Референдум случился немногим после…
Война затронула всех, кто жил в Донецке, нельзя точно сказать каким именно образом, всё индивидуально. У тебя буквально снаряды падают, чаще минометные мины просто падают за окном, как-то так она тебя затрагивает. Ты видишь тела погибших, у тебя отключается электричество, у тебя отключается вода, тебя берут в блокаду, не пропускают, я не знаю, поставки продуктов, лекарств и так далее, и тому подобное. Тебя преследует, за то, что ты буквально пытаешься, как кот Леопольд, говорить: «Ребята, давайте жить дружно», а тебя отправляют за это на сайт «Миротворец» *, тебя начинает преследовать Служба безопасности Украины, то есть, ты не можешь выехать на территорию Украины никаким образом: тебя буквально объявляют врагом, сначала медийно, а потом и по базам, примерно так война затрагивает.
У тебя гибнут друзья, у тебя гибнут родственники, кто-то гибнет от пули, снарядов, кто-то умирает вследствие болезней, к которым приводит война, в том числе сердечно сосудистых. Там масса всяких нюансов, именно вот с точки зрения болезни. Если вы посмотрите статистику по республикам, то увидите, что всякие заболевания, связанные с постоянной тряской нервной системы, забирают больше, чуть ли не больше жизней, чем обстрелы. При том, что обстрелы забирают много жизней.
— Расскажите об основных проблемах и заботах Донецка сейчас? Вода, обстрелы, отсутствие связи … и?
— Проблемы Донецка не меняются из года в год. Краеугольным камнем, основой всех этих проблем, является вопрос безопасности, был период после освобождения Авдеевки, и следом, Красногоровки, Курахова, вот после этого стало побезопаснее. Какое-то время, в принципе, в Донецке начала устанавливаться такая квази-мирная жизнь, которую оборвали налеты дронов, сначала больших, ударных, так называемых «мопедов», и сейчас у нас проблемы с Hornet-ами, ко всему прочему, кратно увеличилось количество дронов, которые атакуют по вечерам, по ночам, и периодически по утрам. И вот еще, «хорнеты» стали залетать — это самая такая основная проблема, из нее растут проблемы воды, то есть вода сейчас подается раз в три дня, но надо понимать, что от района к району, и даже от микрорайона к микрорайону, а порой от улицы к улице. Ситуация может разниться, где-то воды может не быть, уже очень давно — год, полгода. Проблемы с трубами, их перекладывают, что-то чинят, но в целом проблема воды всегда актуальна, и мы серьезно зависим от нашей инфраструктуры водной. Если где-то подстанции, насосная станция, и что-то происходит с электричеством, то у нас возникают серьезные проблемы.
И у нас довольно мало мужчин, у нас проблема, жуткий кадровый голод во всех сферах, у нас все еще не российские зарплаты, но это — уже проблемы интеграции. Мы интегрируемся в российские, скажем так, российские реалии, в российские стандарты достаточно медленно, не так быстро, как хотелось бы. Причём, где-то у нас уже есть обязанности, а прав еще нет. Да, весь комплекс проблем, которым страдает прифронтовой город, да тем более, такой город-символ, которому противник наносит самые разные удары, в том числе информационные, конечно, имеется.
Беда в том, что если проблема не решается год, два-три, то она очень сильно усугубляется. Например, в какой-то момент оказалось, что нужны на все предприятия специалисты, которых просто нет, потому что кто-то погиб, кто-то уехал, кто-то был ранен, травмирован, и так далее, кто-то воюет. Есть проблемы, например, с дорожным транспортом, в силу того что здесь мало сотрудников ГАИ. В России большой всюду камеры, и проблемы скоростного режима, соблюдения еще чего-то решаются очень просто. У нас камеры поставить пока что нельзя, по понятным причинам, и у нас довольно большой поток машин, город не рассчитан под это все. В условиях такой зоны, скажем так, сомнительного права, да, прифронтовая зона — это всегда такая зона, сомнительного права, вот у нас, конечно, на дорогах периодически творится очень странное.
Вот этот комплекс проблем, которые пока что просто нарастают. В какой-то момент появилась проблема наркоторговли, тут буквально все стены исписаны рекламой соответствующих каналов в соцсетях, каких-то чатов, каких-то номеров, адресов и так далее. Пока непонятно, как с этим бороться, сейчас, потому что у нас есть, хоть и номинальный, но комендантский час, и, в связи с этим за всем не уследишь. Тем более, полиция тоже зачастую воюет, у полиции уйма задач.
С проблемами Донецка, да и я думаю, что отдельно, там есть проблемы у донецкого бизнеса. В силу того, что, опять же интеграция, донецкий бизнес очень сильно, скажем так, исхудал. Да, за годы войны, и когда к нему предъявляются такие же требования, практически, как к общероссийскому, возникают все еще проблемы, часто бизнес просто закрывается. Но об этом лучше уже говорить с бизнесменами, они лучше расскажут об этом.
— Как изменила война Донбасс и его жителей?
— Война Донбасс и его жителей изменила очень специфическим образом, это, кстати, довольно интересная тема, потому что люди часто не понимают, когда мы проводим водораздел между жителями всей России, жителями новых регионов, как Запорожская, Херсонская область, да и Крым, и жителями республик Донбасса.
Надо понимать, что жители ЛДНР, жили в таком вот достаточно изолированном обществе, которое, с одной стороны, постоянно испытывало тяготы и лишения, с другой стороны, было очень сильно замкнуто в себе, оно подвергалось информационным атакам. И это вроде закаляло, но одновременно расшатывало психику у людей и формировало определённое сознание.
Это же восемь лет все продолжалось, да, и до сих пор продолжается, просто сейчас у нас общество разбавлено специалистами из большой России, военнослужащими из большой России, в том числе и украинскими беженцами. И это сейчас чуть менее заметно, но в целом, вот эта вот донбасская ментальность, которая и так очень сильно отличалась, например, от украинской ментальности, она стала еще более ярко выраженной. Здесь, например, люди довольно легко переносят всякие тяготы и лишения, они довольно легко справляются с трудностями, и порой это даже не к лучшему, потому что, когда тебе проще перенести трудности, чем что-то исправлять, я не знаю, жаловаться, добиваться своих прав, защиты, ты просто такой: да, ничего страшного, ну, нет у меня воды — и нет, не умру. И в том числе тоже, скажем так, отношение к смерти, отношение к риску, оно совсем другое здесь.
Буквально ситуация, когда человек тебе пишет про то, что три дня назад прилетел беспилотник, было так страшно, так страшно. Ты говоришь: «Ну, как бы это не смертельно, не переживай». А тебе говорят, мол, легко тебе говорить. Почему легко? Просто надо мной прямо сейчас кружит три таких страшилища. Это не сказать, что очень хорошо, да, это все-таки понятно, что это такая форма мученичества, с одной стороны, с другой стороны, мученичество, оно только в притчах полезно для человека. Оно, конечно, может быть, очищает душу, но довольно сильно убивает тело и психику.
— Где работали и работаете сейчас? На передовую и в опасные зоны приходилось выезжать?
— Да, я работаю в издании «Украина.Ру» Медиахолдинга «Россия Сегодня», уже, наверное, с 2022 года, с ноября, если мне память не изменяет. До этого много, где работал, во многих изданиях. В разные времена работал в региональной газете еще тогда Донецкой области, работал в бригаде «Восток», в медийке, во времена «Минских соглашений». Есть места работы, которые я не могу озвучивать из соображений безопасности определенных людей, которые этой опасности могут подвергнуться. Как-то так приходилось, но это мои будни.
Опасные зоны, трудно сказать, насколько, что считать опасными, потому что у нас свои представления об опасности. На передовой, конечно, приходилось работать, и не раз, просто сейчас, понятие опасной зоны, растянулось там на 20-40 километров, раньше это были буквально километр, сотни метров, там опасные были, не столько зоны, сколько места. Условно говоря, если ты работаешь возле установки реактивной системы залпового огня, то вероятность того, что она будет атакована, она прямо очень высока. Да, когда у противника крылья в небе, и он наблюдает и ищет цели. Вообще это наши будни рабочие.
— Что больше всего запомнилось в этих опасных эпопеях?
— Да, как вам сказать, много чего запомнилось, не обо всем расскажешь, конечно. Ну вот, помню, как с покойным ныне журналистам «РИА Новости» мы возвращались откуда-то из-под Авдеевки, и мы с коллегой, Романом Гнатюком, пели какую-то украинскую песню, а он записывал видео, не показывая нас, говорил, что его взяли в плен ВСУ. Помню, как мы заезжали в Соледар на пикапе ночью, и жутко трясло, там жуткое бездорожье, пикап летел как сумасшедший, потому что могли ударить дроном. И в какой-то момент мы оттуда выскочили, было очень холодно, потому что днем, когда мы утром выезжали работать, было довольно жарко, а ночью стало очень холодно, и мы абсолютно околевшие, потому что окна тоже было не закрыть, нужно, там провод РЭБ-а выводить наружу. И вот мы, околевшие влетели на заправку, и поняли, что в какой-то момент пути оказались все в заварном крему. Оказалось, что при тряске в дороге из багажной части пикапа, там лежал пакет с заварными пирожными, его перебросило на какой-то кочке нам за спины, но поскольку мы все были в бронежилетах мы просто не почувствовали, как мы это счастье раздавили. И вот на заправке, абсолютно околевшие, сонные, потому что мы рано утром выехали, посетили несколько точек, и финальный был Соледар, мы уже почти на рассвете выезжали оттуда. Так вот, мы, сонные, пытались как-то влажными салфетками, какой-то найденной на месте водой отмыться, потому что все были липкие.
Были, конечно, и более грустные ситуации с ранеными, с погибшими. Некоторых коллег моих, с которыми мы работали, больше нет в живых, но я думаю, что эти воспоминания я оставлю только для себя…
— Да, веселье и грусть, а то и трагическое что-то на войне рядом… А о чём чаще всего приходится писать?
— Чаще всего приходится писать о людях, об обычных людях, в необычных ситуациях, или необычных людях в необычных ситуациях. Видите ли, война, она все равно про людей, не важно, что у тебя там: танк стреляет, дрон летит, реактивная артиллерия, ствольная артиллерия, там вообще не важно, все равно впереди всего стоят люди, вот они всегда главные, и ты всегда рассказываешь о них. Поэтому, независимо от того, о чем ты пишешь, о чем твой репортаж, не знаю, там, может быть, работа артиллерии под Красноармейском, какие-нибудь позиции, где-нибудь в лесах Харьковщины, дроноводы войск, БПЛА — все, что угодно — все равно это про людей. Получается, ты общаешься с людьми, ты слушаешь, что они тебе говорят, ты наблюдаешь их работу, ты с ними знакомишься за несколько часов, вот отличительная особенность его работы на войне. Если в гражданской журналистике ты с героями поработал, и пошел дальше, то здесь ты за час, за полтора, за сутки, по-разному бывает, с людьми, буквально, у вас дружба получается какая-то. После общения мы ещё переписываемся какое-то время, особенно, если вместе пережили какую-то тяжелую ситуацию — под обстрел вместе попали или что-то такое — это просто объединяет.
— Что изменилось в Донбассе для Вас со времён Украины и после вхождения в РФ?
— Скажу честно, я уже не помню времена Украины, это было так давно, в смысле, я помню, но что изменилось после того, как началась война, понятно, все. Жизнь стала более тяжелой, и жизнь стала беднее, большая часть случайных, равнодушных людей разъехалась, в основном остались люди, которые, скажем так, отважные, отчаянные, неравнодушные, и в какой-то момент простой человек в Донбассе, да, стал теплее относиться к своему соседу, и это очень сильно чувствовалось, вот что изменилось со времен Украины.
Про изменения ментальности Донбасса я написал выше, а что касается времени после вхождения в состав России, конфликт стал более интенсивным, очень много людей погибло, получило ранения. Люди, конечно, безумно устали, все-таки в человеческой прочности есть прочность металла. Говорят даже у очень закаленного, очень терпеливого человека все равно есть предел прочности, и я отмечаю, что мы через предел давно перешагнули, и уже идем дальше, дальше.
Не знаю, как это скажется в будущем на психическом здоровье региона, я все-таки надеюсь, что после победы, люди постепенно как-то смогут вернуться в себя.
А после вхождения в состав России, понятно, что денег в регионах стало больше, жизнь стала значительно комфортнее. Кто бы что ни говорил про медленную интеграцию, она действительно идет медленно, но, поверьте, когда вы в сигаретном киоске, где-нибудь в глубинке, можете расплатиться банковской картой, с точки зрения жителя бывшей «непризнанной» республики Донбасса, это какое-то технологическое чудо. Никаких банковских карт здесь восемь лет не было, вот как украинские банки ушли из ЛДНР, так никаких банковских там карт, терминалов, ничего этого не было. По рукам ходила наличность, и, конечно, такие вещи как нормальное такси с Большой земли, нормальные сервисы с большой земли, это все очень сильно чувствуется, оно вплетается в жизнь, и, конечно, делает ее легче. Есть и свои проблемы, их довольно много. Просто если говорить о проблемах конкретно по ЛДНР, то надо отдельную статью писать (улыбается). Есть целый комплекс, как решаемых, так и упирающихся, собственно, в боевые действия проблем.
— Как относитесь к «ждунам» среди своих?
— Видите ли, среди моих никаких ждунов нет. Я очень четко понимаю, что ждуны — это никакие не свои. Отношусь с непониманием, мне непонятно, как можно быть на стороне злодеев, это буквально — злодеи. Но надо понимать, кого мы считаем ждунами, если мы считаем ждуном человека, который буквально совершает какие-то противоправные действия против народа, государства и армии, или хочет их совершать, но не знает как, или боится, — это одно. Если мы называем ждуном человека, которому что-то не нравится, он что-то критикует, — это тоже неправильно. Когда чиновник не хочет решать проблемы народа, он начинает рассказывать про каких-то ждунов, так тоже бывает, — но это к определению не относится.
Если мы говорим о конкретно врагах среди условных своих, то враги своими не бывают, скрытые они или явные. Повторюсь, у меня жесточайшее непонимание того, как человек может быть на стороне зла. У меня много претензий к определенным процессам в нашем государстве, в нашем обществе, я могу соглашаться, не соглашаться, — но это всё равно правильная сторона конфликта, она правильная, потому что она правильная. Быть же на стороне людей, которые буквально хотели убить братьев своих за европейские зарплаты и пенсии, — это дикость. А они именно по сути конфликта «боролись» за это, изначально. На майданах говорили: «Мы хотим в Европу ради европейской зарплаты, пенсии и европейского уровня жизни, а тех, кому с нами не по пути, мы убьем». Быть на стороне этих людей, это, простите, надо очень низко пасть
— Есть ли примерная тактика с «излечением» тех, кто на освобождённых территориях останется с вбитой за годы русофобской идеологией?
— Это довольно сложный вопрос. Я считаю, что людей, которые буквально являются, как это говорится на украинском языке, «пэрэсичными громадянами», то есть, обычными, аполитичными обывателями, которым просто промывают мозги и ведут информационную накачку, исцелить можно. Такой человек, попадая в нормальную среду, общаясь с нормальными людьми плотно, и глядя на все своими глазами, он постепенно выздоравливает. Если мы говорим о людях, которые пошли в националистические, террористические, запрещенные, откровенно нацистские подразделения воевать, то это буквально люди, которых невозможно вернуть, и не надо их возвращать, это — убийцы, преступники и негодяи, в конце концов, они просто нацисты. Вот тут надо разделять: обывателя, как правило, он просто получает нормальный уровень жизни, общается с людьми, которые внезапно оказываются не людоедами-«сепарами», и потихонечку та картина, которую им рисовала пропаганда вражеская, она размывается и подменяется реальностью, а реальность, она оказалась не такая, как на агитке Киева. Просто надо немножко быть терпимее к этим людям, да и немножко внимательнее, во всех смыслах.
— В заключении скажите, журналист в эпицентре войны — кто он хроникёр, соавтор истории, летописец?
— Я бы сказал, что журналист в эпицентре конфликта — в первую очередь, коммуникатор между обществом и его армией, между армией и государством, между государством и обществом. Опять же, понимаете, в связи с тем, что противник не считает журналистов нейтральными, то свободно определяет их в законные военные цели, мы до определенной степени становимся участниками конфликта. Поэтому, пожалуй, что, да, и хроникер, и соавтор истории, и летописец. Но я все-таки хотел бы верить, что журналист на войне, в первую очередь, должен быть гуманистом, и психически здоровым человеком, который понимает, что делать можно, а что делать нельзя.
Почему гуманистом? Потому что очень легко, в этом воинственном угаре, или же от страха, например, начать людоедствовать, начать сеять ненависть, там масса всяких отклонений, может быть. Я видел, как это происходило, буквально, в считанные месяцы, с украинскими когда-то коллегами, которых я считал коллегами, и, конечно, это выглядит ужасно.
В первую очередь, конечно, журналист должен любить человека, заботиться о человеке и интересоваться человеком — на войне, не на войне, это уже дело десятое, просто на войне это особенно важно. Ты не можешь рассказывать о солдате, если ты не любишь его, не переживаешь за него, не уважаешь его, и не поддерживаешь его, потому что ерунда получается. Твой солдат — это твой друг.
Вот тут еще специфика конфликта очень важна, потому что, если вы говорите о любом конфликте, в которых не участвуют солдаты вашей армии, да, то там по-всякому может быть. Здесь же все равно переживаешь за своих, в первую очередь, да, а когда враг еще, такой как есть у нас, который считает, что можно убить гражданского, можно убить своего гражданского, лояльного к нему, можно убить своего военнослужащего, который хочет сдаться в плен, или даже не хочет сдаться в плен, а не подчиняется самоубийственному приказу, который считает, что можно убить журналиста, что можно убить учителя школьного, то с таким врагом проявляется эта сама специфика. Понимание наличия этого врага очень сильно меняет и твою роль на поле боя, и твою роль в конфликте.
— Игорь, спасибо за уделённое время и развёрнутый рассказ. Жизнь воюющего и не покорённого Донбасса станет ближе и понятнее нашим читателям и России в целом. До новых встреч!
*- запрещенный в РФ экстремистский ресурс.
Источник: argumenti.ru
Свежие комментарии